— Черта с два я буду ей что-нибудь говорить! — пробурчал в ответ второй голос, принадлежавший безусловно мосье Полю, так представился ей тот рыжий здоровяк, соотечественник, усиленно изображавший француза. — Пускай она там орет, хоть глотку себе сорвет.

— Она мне очьень надоела, — со злобной настойчивостью повторил араб.

— Потерпишь! — раздраженно выкрикнул Поль. — Дауд за нее заплатит!

— Э! Вряд ли Дауд за нее заплатит, — протянул араб, — она страшный, как шайтан.

Несмотря на ужас своего положения, несмотря на унижения и страдания последних дней, женщина обиделась.

— Сволочи! — закричала она с новой силой. — Выпустите меня немедленно! Я имею право встретиться с послом!

— Ну до чьего же она мне надоела, — тоскливо пробормотал араб. — Давай убьем ее? Дауд все равно за нее не заплатит! Она только принесет это.., как по-вашему.., неудача.., а у нас груз…

Женщина почувствовала, как в жаркой духоте железной тюрьмы ее пронизал озноб. Она замолчала, забралась с ногами на койку и сжалась в комок. Жизнь, даже такая ужасная, была по-прежнему дорога ей, она цеплялась за нее и готова была к новым унижениям и страданиям, только бы остаться в живых.

— Ну вот видишь, — миролюбиво произнес Поль, — она замолчала. Ты доволен?

— Нэт! — решительно и зло рявкнул араб. — Я нэдоволен! Она мне очьень надоела. Даже когда не кричит. А если придет береговая охрана?

— Ладно, — покладисто проговорил Поль, — давай переведем ее в четвертый отсек.

Араб неожиданно обрадовался. Он засмеялся неприятным булькающим смехом и, отсмеявшись, сказал:

— Хорошо. В четвертый отсэк. Мне нравится четвертый отсэк.

Железная дверь лязгнула, в каморку проник слабый разреженный свет. Женщина съежилась, она не хотела покидать свое временное пристанище. Как ни плохо здесь было, но загадочные слова «четвертый отсек» испугали ее еще больше, а особенно страшен показался ей булькающий смех араба и его злобная радость.